Ночь и день, свет и тень.

Глава 1. Обо мне.

Вообще я всегда жил тихой и спокойной жизнью. Не скажу, что я от этого всегда был так уж счастлив. Это не одна из тех черт, которыми, по-моему, принято гордиться.

Некоторые моменты моей жизни действительно можно назвать счастливыми, но только используя мой сегодняшний ум и опыт и учитывая тот факт, что до определенного момента (о котором я попробую здесь рассказать) я вообще не знал, что такое счастье.

Как автор этого мини дневника, я должен немного рассказать о себе. Меня зовут Эдвин. Мои старшие брат и сестра, Эдвард и Мария, недавно обзавелись собственными семьями, но от родителей и меня съехали значительно раньше. Последний раз они навестили нас год или два назад, и я запомнил вдумчивого, черноволосого, зеленоглазого Эдварда и красивую, черноволосую Марию. Мне она показалась легкомысленной и серьезной одновременно. Каждую из этих черт она удивительно к месту демонстрировала в зависимости от ситуации. Эдвард и Мария очень разные люди, но это не мешает им быть лучшими друзьями, к тому же они похожи как две капли воды. И, в отличие от меня, они оба пошли в отца. Тогда, в свои 12 лет, я смотрел на них с восхищением и очень не хотел, чтобы они уезжали.

Мои родители, Виола и Джонатан, никак не собирались иметь троих детей, я стал для них большой неожиданностью, и они любят мне об этом всячески напоминать. Разница с братом и сестрой у меня почти 12 лет. Зная, что им сейчас обоим 28, нетрудно будет вычислить мой возраст.  

Эдвард как-то мне сказал, что я очень неряшлив. Он не первый, кстати. Все, кто видел мою комнату, считают одинаково, но я не согласен. Во всем остальном я очень аккуратен.

А все остальное я постараюсь рассказать по ходу дела.

Сегодня понедельник. Худший день недели, как считают многие. Со мной же в понедельник происходит всегда то, чего никак не ждешь. И правда, пока я шел до школы, ко мне подошла Лори. Полное ее имя – Глория. Вообще-то она ужасно популярная девчонка.

-Привет, Эдвин, — уверенно и громко сказала она.

Чем я действительно могу гордиться, так это хорошими отношениями с Лори. Если говорить начистоту, то она немножко стерва, но по отношению к себе я не замечал ничего подобного. Про нее ходит много слухов, но слухам я не верю, пока не смогу убедиться лично, а она своими милыми улыбочками просто не дает мне повода. Раньше я даже подозревал, что нравлюсь ей, но это абсурдно, учитывая мою самооценку и ее внешность. Кроме того, у нее есть тот, кому она не только улыбается по дороге в школу, — ее парень Зак. Я был бы за них безумно рад и счастлив, если бы мне элементарно не было бы все равно.

Мне предстояло сидеть восемь скучных уроков. Они скрашивались только присутствием школьного друга Сэма, но он виртуозно прогуливает, как правило, не предупреждая меня. Так что я сижу с лицом человека, только что проглотившего лимон, и рисую каракули в и без того разодранной тетрадке.

Вам, кстати, вовсе не обязательно запоминать все эти имена, многие из них вас больше не потревожат. Это просто предисловие, ничего больше; оно нужно, чтобы показать, какой была моя жизнь до. Они не будут иметь для меня никакого значения, когда я буду перечитывать этот дневник через много лет. А ведь есть и такие имена, от которых тепло, сколько бы времени не прошло. До них мы тоже дойдем.

Ну а сейчас поговорим про школу. Учусь я неплохо, минус одна причина иметь конфликты с родителями. Я люблю историю и географию, но историю все же больше. Дело в том, что мне как правило не особо интересно искать на карте, где происходило то или иное историческое событие, мне достаточно моего воображения и фантазии.

К слову, сейчас как раз география. Моя голова поддерживается рукой, но это мало помогает; боюсь, что я медленно, но верно засыпаю, и это скоро станет заметно учителю. Нашей «звезды» местного масштаба, моего одноклассника Томаса, сегодня нет. Обычно он материализуется не ранее, чем к третьему уроку, но сегодня я думаю, что хорошо бы он появился именно сейчас, пока глаза мои не закрылись сами собою окончательно. Вид этого парня в цвете очень бодрит, а шум, производимый им при любом его действии, разбудит и покойника. Так что я жду, закрыв половину лица ладонью и пряча в ней частые зевки.

Как ни странно, он действительно появляется. Точнее, влетает, с шумом и отлично слышной музыкой в его наушниках. Я провожаю его взглядом и с широко распахнутыми глазами. На Томаса так глядят, как правило, все, даже учитель, так что это уже привычно, но все же не совсем. На этот раз он одет как клоун, во все цвета радуги, так что весь его облик режет мне глаза. Сам же Томас, дикоглазый со сна, опоздавший почти на целый урок, садится на свое место как ни в чем не бывало, произнеся привычное: «Миссис Эшли, я опоздал, я зайду». Сонным таким, спокойным голосом. Удивительный хам, этот пацан. Каждый день одно и то же. Ответ тоже привычный и ожидаемый: «Конечно, Том, садись».

Всем в школе известно, что он сирота. В начале года, когда он пришел в наш класс, его нам представили, как Джереми Фокса, так как это имя дали ему его богатые приемные родители, когда брали его. Томас новое имя не принял, но им, похоже, было плевать или же они просто не заметили. Богатство, должно быть, мешает разглядеть такие незаурядные вещи, но я действительно ни разу не слышал, чтобы кто-то называл Томаса Джереми. Насколько я знаю, это оттого, что называть его так – самый верный способ испортить с ним отношения. Отрицать не стану, он живет в роскоши, но родителей его я ни разу не видел, да и сам Томас видит их не чаще, чем раз в месяц, так что воспитанием его они не занимаются. Может быть я ошибаюсь, но мне кажется, что воспитания ему хватило и в детском доме.

Раньше я довольно часто спрашивал себя, как у него это получается. Либо учителя жалеют его, либо принимают во внимание состояние его родителей, либо просто любуются его милой мордашкой. Или же все вместе. Когда мне надоело гадать, я просто перестал задавать себе эти вопросы. Возможно, я никогда не узнаю ответа.

Звонок на перемену ворвался в моей мозг, точно сирена, неожиданно и громко, и я вздрогнул. Собрал свои вещи и вышел в коридор. Разумеется, я, как всегда, забыл, какой урок следующий. «Вместо того, чтобы думать про какого-то совершенно незнакомого парня, лучше бы сосредоточился хоть немного», — подумал я про себя и попытался заставить свой мозг вспомнить нужную мне информацию. Безрезультатно.

И тут я увидел, что буквально в метре от меня стоит Томас и смотрит на меня совершенно потерянными глазами. Как будто и не на меня вовсе. Ноги сами довели меня до него, но еще большей неожиданностью для меня стали его слова: «Эмм, Эдвин. Ты же Эдвин, верно? Гм…Ты не знаешь, какой сейчас урок?»

Все это время я пялился на него, как дурак, а потом рассмеялся. Он посмотрел на меня, и засмеялся тоже. Когда я понял, что он смеется, я сразу перестал, и мне стало так неловко, как никогда в своей жизни.

— Извини, Томас, просто я тоже не помню, и как раз пытался вспомнить, и тут ты спросил меня…В общем, я не знаю.

Томас широко улыбнулся заборчиком ровных, белых зубов. Веселые искорки метались в его голубых глазах; он едва заметно тряхнул густыми черными волосами, смахивая их с лица. На мгновение мне показалось, что он засмеется опять, но он кашлянул в кулак так выразительно, что хохотнул опять же я.

— Эдвин, на нас все смотрят. Честное слово, весь коридор.

Мне было странно слышать это от такого человека, каким я его считал.

-И тебя это волнует?

Томас гоготнул.

— Нет, конечно. Я привык. Я за тебя беспокоюсь.

И он ухмыльнулся, как кот, сожравший мышь. Его ухмылка была так же красива, как и весь он, и я решил не обижаться. В конце концов, его слова были правдой. Я всегда был серой мышью.

Анализируя собственную внешность, я никогда не называл себя красивым; как мне казалось, в ней не было ничего необычного. У меня светлые волосы, отливающие рыжиной на солнце, и карие глаза. Я единственный в семье похож на маму. Однажды одна мамина знакомая сравнила меня с одним британским актером, и они обе, мама и ее подруга, пришли к выводу, что я на него похож. Подумав немного, я решил, что сходство скорее воображаемое, но и им можно гордиться. Однако спустя еще некоторое время я расстроился, придя к выводу, что быть на кого-то похожим не так уж и хорошо. Еще одно доказательство того, что людей с моей внешностью довольно много.

Разговор с Томасом закончился так же внезапно, как и начался. К нему подошло несколько парней-старшеклассников, которых я никогда раньше не видел, и увели его куда-то, а я остался один стоять посреди коридора. Я все-таки выяснил, какой урок следующий, но, пока я шел до кабинета, мысли мои были далеко. Я думал о брате.

Я никогда не позволял себе думать, что знаю его или сестру. Разница в возрасте была слишком большой, так что дружбы между нами не вышло. Но я помнил множество вещей, доказывавших, что они все-таки любили меня, хотя бы в детстве. Когда мне было 5, Эдвард учил меня кататься на велосипеде. Сестра любила играть со мной и смеялась, когда я пародировал кого-то из родственников. Но все, что я помнил о наших с ними взаимоотношениях, ограничивалось лишь ранним детством, ведь когда им было 20, а мне 8, они уехали. Я тогда ничего толком не успел понять, хотя следовало бы. Спустя время я понял, что могу никогда больше их не увидеть. Причины я так и не узнал. Возможно, между ними и отцом произошла какая-то ссора. Они ведь не только внешне похожи на отца, но и характером. Особенно Эдвард.

Думая об этом, я дошел наконец до кабинета.

Глава 2. Все интереснее.

После всех уроков я бываю грустный и иду, практически ничего не замечая вокруг себя. Я устаю от всего и сразу: от людей, от сидения без движения, от самого этого места. После второго урока пошел дождь и до сих пор не закончился, так что я готов был плеваться от досады и шел, глядя себе под ноги. Наверное, практически у всех людей есть тоскливое воспоминание, связанное с дождем. Я не исключение. В памяти замелькало детское воспоминание, связанное с моим другом Стивом. Мы часто оставались одни у него дома, а праздники наши семьи довольно часто отмечали совместно. Мне казалось, что у них в доме намного уютнее, и я очень любил это чувство ожидания выходных, ведь ездили мы к ним чаще всего на выходные. У Стива есть младший брат Саймон. В детстве мы со Стивом часто ругались с ним, но сейчас у нас с Саймоном отчего-то отношения даже лучше, чем со Стивом. Первый признак того, что мы повзрослели. Чаще всего детская дружба ломается, не превращаясь во взрослую. Не люблю взрослеть.

Мы часто играли со Стивом на балконе. Интересно то, что я все меньше считаю его своим другом, но помню каждый момент, связанный с ним. Его мама всегда готовила вкусно и много, и я уезжал от него, едва перебирая ногами. Тогда я был уверен, что друзья остаются друзьями навечно. Сейчас-то я знаю, что это не так.

Неожиданно услышав голос Томаса на заднем плане, я удивился ровно настолько, насколько позволяло мое ужасное настроение.

— Привет еще раз, Эдвин. Уроки закончились, надеюсь, ты помнишь. А вообще я тут пораскинул мозгами и решил позвать тебя завтра куда-нибудь. Я в этой школе недавно, так что было бы неплохо с кем-то познакомиться поближе.

Поближе? Я едва не рассмеялся, но понял, что смех был бы скорее нервным. Я улыбнулся бы, но в улыбке моей едва ли хватило бы доброты. Я решил даже не пытаться ее на него излить. Все знают, что любой человек в школе отдаст что угодно ради общения с Томасом, а он говорит слова обычного новичка средней школы.

— С чего ты взял, что я завтра свободен? – спросил я довольно грубо, но тут же пожалел об этом. Его глупые слова не были на самом деле чем-то плохим. Он всего лишь пытался быть милым. Злиться тут было не на что. Я должен был добавить в свой голос немного больше тепла, несомненно, но такой уж я человек, не люблю, когда меня отрывают от раздумий. Хорошо, что есть пока кому возвращать меня в реальность.

Кстати, Томас совсем не обиделся.

— Мысли медленно гаснут в твоих глазах, извини, что отвлек. Ну ладно, тогда еще увидимся! – он наградил меня добродушной улыбкой и собрался уходить. Я понял, что просто не могу оставить это так. Хоть у меня и написано на лбу «одинокий, грустный пацан, вечно анализирующий собственную жизнь и прошлое, думающий слишком много», но я еще не настолько дошел до точки, чтобы отшивать таких классных людей, как Томас, особенно когда они сами хотят пообщаться. У меня не так уж много друзей, чтобы позволять себе такое.

— Подожди! Я не занят, я приду. Только скажи, куда. Я всего-то немного задумался.

— Это хорошо. Жду тебя в 15:40, адрес потом отправлю эсэмэской.

Он посмотрел на меня, улыбнувшись уголками рта, и деловито направился к выходу из школы. Я проводил его взглядом. Не стоит и спрашивать, когда он успел откопать меня в соцсетях. Возможно, это делал даже не он, а просто какая-то услужливая пешка. Но мне все равно, вообще-то. Главное, что у меня может появиться неплохой оптимистичный приятель.

Глава 3. Новый день.

Дорога до моего нового приятеля оказалось весьма неблизкой. Сейчас апрель, но никакой весны, выйдя из дома, я не увидел. Постоянно идет дождь, только подкрепляющий грязь и лужи. Шел до Томаса я не меньше часа.

Я успел промокнуть, разозлиться и устать, но все это компенсировалось тем, что я увидел в итоге. Огромный коттедж передо мной вырос будто бы из ниоткуда и был похож скорее на замок, чем на дом. Не было никаких сомнений, что это дом Томаса. Это 4х-этажное сооружение произвело на меня такое сильное впечатление, что я буквально врос в размытую дорогу. Я бы так и остался стоять под ливнем, мокрый, с открытым ртом, если бы не рука, опустившаяся мне на плечо. Томас, вне сомнения.

— Ну как тебе мое скромное жилище? – спросил он, хихикнув.

Мне захотелось ударить его чем-нибудь тяжелым.

— Впечатляюще. Да. Весьма. А где твои…?

— Опекуны? Черт знает. Меня это не заботит. Они редко бывают дома, по мне, так это замечательно. У них таких домов еще несколько.  Не испытываю желание разыскивать их по всем.

У меня возникло внезапное желание пошутить. Совсем не к месту.

— Возможно, в каждом из их домов обитает еще по одному Джереми Фоксу.

Судя по виду Томаса, он чуть не завизжал от восторга.

— Ага! И каждый из них ненавидит, когда его так называют. Как думаешь, все они такие красавчики, как я?

— Я бы ответил, но боюсь сломать твою самооценку.

Томас улыбнулся. На мой взгляд, немного грустно. Я вдруг подумал, что то, о чем мы говорим, на самом деле совсем не смешно. Он вдруг спросил:

— А как ты думаешь, у них правда…есть еще дети?

Я отчаянно замотал головой.

— Нет, конечно! Я же просто пошутил. Они любят тебя. Только тебя.

Томас опять грустно улыбнулся и вперил глаза в размытую дорогу. Мне вдруг стало ужасно неловко. К счастью, спустя минуту он поднял голову, и на лице его снова светилась улыбка.

— Пойдем, я покажу тебе свою комнату! В доме намного комфортнее стоять в шоке, чем здесь, под дождем.

Мы прошли по длинной лестнице наверх и оказались в просторной комнате. Она вся была заполнена вещами. Пластинки, диски, кассеты, граммофон, книги, ноутбуки. У меня все это тоже было разбросано, но у него вещей определенно было больше.

— Ты любишь музыку, да? – спросил я.

— «Ты начинаешь слышать музыку, когда твое сердце готово разбиться на части».

Я посмотрел на него очень внимательно. Я узнал строчку из песни. Он, видимо, понял это по моим глазам. Лицо его посветлело.

Остаток дня мы пели. Он врубил колонки на всю громкость, так что сотрясались стены, но мне все же кажется, что мы орали громче. Музыка не давала мне думать и это было лучше всего; я вдруг понял, что действительно очень устал от мыслей и от самого себя. Хотелось хотя бы немного побыть от этого в стороне.

Очень скоро меня перестало волновать абсолютно все, и я начал танцевать вместе с орущим Томасом, от которого пахло потом, лимонадом и настоящим, безудержным весельем. Я вспомнил, как мы со Стивом так же прыгали на кровати. Как ни странно, эта мысль ничуть не расстроила меня.

Томас растекся на полу и глядел в потолок совершенно безумными глазами. Я плюхнулся рядом.

— Хэй, Эдвин, давно я не чувствовал себя так хорошо.

Я промычал что-то неразборчивое в ответ, глаза мои закрывались. Мир поплыл, закружился, смазался и наконец исчез. Я провалился в сон.

Глава 4. Вера, надежда и что еще?

Проснулся я, ощутив, что кто-то настойчиво трясет меня за плечи. Меня никогда еще так противно не будили, так что я решил, что это точно уж не мама, и сразу открыл глаза. Передо мной оказалась улыбающаяся неизвестно чему мордашка Томаса.

— Давай, восставай уже из мертвых. Выглядишь ты ужасно, честно.

Я застонал и опять закрыл глаза, но Томас был невыносим. Мне казалось, что я чувствую его улыбку в тридцать два зуба даже с закрытыми глазами. Громко ойкнув, когда он снова затряс меня за плечи, я начал подниматься.

— Эдвин, ты не поверишь, если я скажу, сколько сейчас времени.

Я протяжно застонал, пробурчав что-то нечленораздельное. Судя по моему состоянию, сейчас очень раннее утро, настолько раннее, что утром его могут назвать только такие извращенцы, как Томас.

— Говори, мне слишком плохо, чтобы угадывать.

Томас выглядел чрезвычайно довольным.

— Хорошо. Сейчас 11:30, с добрым утром. Мы проспали все на свете.

Когда до меня дошел смысл его слов, мне стало худо. Еще хуже, чем было. Во-первых, я не ночевал дома, что уже плохо, но еще исправимо. Во-вторых, я проспал два первых урока, что, конечно, привычно для Томаса, но впервые для меня. И для моих родителей тоже, так что я готов был поспорить на что угодно, что меня уже ищет полиция. А кто ищет, тот всегда найдет.

— Вижу, вижу, о чем ты думаешь, — сладко промурлыкал Томас, делая кофе нам обоим, — зря переживаешь, я звонил твоим родителям и предупредил их, что ты здесь и совершенно невинно дрыхнешь. Я не сказал, что на моем полу, не волнуйся.

Второй раз за время нашего знакомства мне захотелось его прибить, но я только громко выдохнул и поплелся к своему кофе.  

— Так, я сейчас пойду прогуляюсь до магазина, куплю нам еды, а ты подожди меня здесь, — деловито сказал Томас, надевая куртку, — потом пойдем в парк. Если хочешь, пошли со мной.

Напрочь забыв про школу, я быстро оделся и вышел следом за ним. Ветер холодным прикосновением дотронулся до лица, и я сразу почувствовал себя лучше. В ближайшем магазине за углом мы купили несколько бутылок воды, сока, немного энергетиков и совершенно невыносимое количество пирожков, шоколадок и всей той сладости, от которой Томас был просто без ума. Питаясь таким рационом, оставалось только гадать, как он еще не довел себя до гастрита.

Впрочем, Томас заверил меня, что до гастрита он себя довел, только его это совершенно не волнует. Всю дорогу до парка он дико хохотал над моим выражением лица, которое окаменело сразу после того, как Томас выпил молочный коктейль сразу после соленого арахиса с огурцами. Я все ждал, что с ним сейчас что-то случится, но с ним ничего не случилось, кроме истерики. Либо на него так подействовало съеденное, либо я. Томас утверждал, что я. Честно говоря, его эмоции и частая смена настроения уже начали приводить меня в дикий восторг, я-то не отличался особой эмоциональностью ни сейчас, ни в детстве. Эмоции редко проступали на моем лице, Томас же был открытой книгой. Его лицо будто было лицом актера, на котором поочередно отпечатывался весь спектр доступных человеку эмоций. Когда он о чем-то думал, на лбу и в уголках его рта появлялись едва заметные морщинки. Ямочки у него были только с одной стороны лица, и это было очень заметно, когда он улыбался. Вы, наверное, думаете, что очень трудно высмотреть в едва знакомом человеке такие подробности. Это правда, если только этот человек не Томас. Я же говорю, все написано у него на физиономии.

Народу в парке было немного, как и следовало ожидать. Все люди кроме нас были заняты, либо учебой, либо работой, и эта мысль очень меня порадовала. Все скамейки были мокрыми после вчерашнего дня, и поэтому мы сели на свои рюкзаки, освободив их от всех покупок. Освобождали их мы довольно долго. Покончив с этим занятием, Томас достал откуда-то букет мокрой зелени и потряс ее перед моим лицом. Холодные капли потекли по щекам, я стер их и засмеялся. Пахло дождем, но солнце светило ясно. Туч не было, погода определенно налаживалась.

Неожиданно Томас сказал:

— Расскажи о себе.

Я растерялся, но ненадолго.

— Сначала ты.

Томас усмехнулся. Я не ожидал, что он согласится, но он сказал:

— Хорошо. Слушай.

Как ты уже знаешь, я сирота. Родителей никогда не видел и никогда не желал видеть. Другие дети хотели, но мне достаточно было того, что они бросили меня. И все. Я знал, что они есть, существуют где-то на свете, но их не существовало в моем сознании. Они никогда не были частью моей жизни. Другие дети росли угрюмыми и грустными, им хотелось домой, а в моем сознании не существовало дома. Как можно желать попасть в место, которого не существует? Воспитатели хвалили меня, со мной им было не в пример легче, чем с остальными. Я всегда улыбался, никогда не жаловался, не любил конфликтов и всем всегда был доволен. Меня хотели усыновить несколько раз, но я отказывался. Дело не в том, что предполагаемые опекуны мне не нравились, просто мне было все равно. Я смотрел на них, но не видел.

А потом пришли эти самые Фоксы. Честно, самые странные люди из всех, когда-либо пытавшихся усыновить меня. Они почти сразу сказали, что с большой долей вероятности смогут исполнить любое мое желание. Мне это показалось забавным. Забавным вызовом. Я стал вспоминать, чего обычно желают дети моего возраста, стал вспоминать разговоры сверстников. Мне хотелось, чтобы они удивились, чтобы им пришлось попотеть для осуществления моего желания, ведь их слова казались мне пустым фарсом.

— А что, если вы не сможете выполнить моего желания?

Мистер Фокс улыбнулся и сказал:

— Тогда ты останешься здесь. А если сможем, то поедешь с нами.

Ему как-то удалось раскусить, что я не хочу уезжать. Договор мне понравился. Мистер Фокс не был похож на остальных, мне стало любопытно, что будет дальше.

— Хорошо. Слушайте. Я хочу тибетского мастифа. Щенка.

Я знал, что эти собаки очень дорогие и большие, и поэтому ждал изменения выражения их лиц. Но они только улыбнулись, кивнули и ушли. И на следующий день вернулись с собакой.

На этом моменте Томас умолк и внимательно посмотрел на меня. Я слушал затаив дыхание.

— А что было дальше, Томми? Потом?

Томас улыбнулся криво, одной стороной лица, только той, что с ямочкой.

— Сам знаешь, что дальше. Забрали меня, вот что.

— А собака?

— А собаку увезли с собой. Она привязалась к мистеру Фоксу. Теперь, наверное, тоже с ним.

Несколько минут мы молчали. Я тянул время, желая задать еще вопрос, но не знал, стоит ли это делать. Наконец я спросил:

— А почему они не захотели оставить собаку тебе?

На этот раз реакция Томаса была настолько выразительной, а усмешка настолько горькой, что я тут пожалел, что вообще открыл рот. Но ответ все же последовал:

— Они захотели уехать. Не захотели взять меня с собой. Я сказал, что пусть в таком случае забирают свою псину вместо меня. Сказал, что, раз я не настолько богат и не могу заставить их остаться деньгами, пусть они думают, что взяли из детдома собаку. И что это ей они пообещали исполнять каждое ее желание. Вот.

На это мне было нечего сказать. Мы молчали довольно долго. Целую вечность. Томас молчал выразительно, я же ошарашенно. Мне было трудно; я очень хотел помочь ему, но знал, что не могу. Эта мысль не давала мне заговорить. Я искал слова, но найти их не мог, и поэтому решил молчать. Наконец я сказал:

— Ты все еще хочешь узнать что-то обо мне?

Томас как будто очнулся и посмотрел на меня, улыбнувшись привычной уже улыбкой.

— Конечно. Выкладывай, я весь само внимание.

Он лег на скамейку, удобно устроившись головой на рюкзаке, и закрыл глаза. Я сказал ему, чтобы он не вздумал уснуть, и он преувеличенно бодро ответил, что не вздумает. Я начал рассказывать.

— Я обычный парень, самый младший ребенок в семье и самое незаметное звено в ней. Младшие дети обычно любимчики, но к тому моменту, как я родился, мама израсходовала уже всякие силы на воспитание моих старших брата и сестры, чей характер оставлял желать лучшего, так что, если бы и я был таким, она бы, наверное, не вынесла. Но я рос тихим ребенком, все всегда делал как говорят взрослые, ничем не выделялся и не капризничал. Чем более я был послушным и тихим, тем меньше на меня обращали внимания. Я это отметил, но с собой поделать ничего не мог. Я просто такой человек, спокойный и рассудительный. Кто-то же должен быть таким.

Я очень любил своих брата и сестру, но двенадцать лет, разделявшие нас, дали о себе знать сразу после моего рождения. Они никогда не относились ко мне иначе, кроме как к ребенку, всю мою жизнь, но, пока они не уехали, уделяли мне намного больше внимания, чем родители. За это я любил их больше всех, но, когда они уехали, мне было 8, и я тогда просто не знал еще слов, которые должен был сказать. Никто не потрудился объяснить мне, что случилось, ведь я был ребенком для них и вообще для всех. Как будто бы это отменяло или как-то смягчало тот факт, что я расстаюсь с теми, кого правда люблю. Все они были взрослыми, и я их не понял. И сейчас не понимаю. И никогда, наверное, не пойму. И никто никогда не объяснит мне, так как я ребенок. Вот и все.

Томас ничего не сказал, но вдруг потянулся ко мне и обнял. Я понял, что должен был сделать то же самое, когда он рассказал мне свое, но эта мысль просто не пришла ко мне в голову. Я так давно не обнимал людей.

— Ты жалеешь, что мы заговорили об этом? – спросил Томас, серьезно и внимательно глядя мне в глаза.

— Нет, — ответил я, снова обнимая его, — ни капли.

Глава 5. Я тебя нашел.

Родители не стали сильно отчитывать меня, но посмотрели осуждающе. Смотреть они умеют. Главным моим аргументом могло бы быть то, что они всегда хотели, чтобы я завел новых друзей, но они вообще ничего не сказали. Даже странно. Им следовало бы радоваться, что, возможно, я больше не буду таким грустным, как обычно, не буду просиживать свою задницу за книгами и компьютерными играми, но увы. Они только неодобрительно на меня поглядывали.

Я опоздал, пришел ко второму уроку и сел рядом с Томасом, который каким-то чудом пришел к первому, наверное, впервые в своей жизни. Он подмигнул мне и стал кормить печеньем, с громким хрустом открывая упаковку под партой. Каждый раз, слыша этот звук, учительница агрессивно поворачивалась, но видя, что звук исходит от парты Томаса, спокойно продолжала урок. Меня это ну просто убивало.

— Как тебе это вообще удается, ну серьезно, — сказал я ему полушепотом.

Томас удивленно посмотрел на меня.

— Удается что?

Я взглядом указал на учительницу. Томас захихикал.

— Успокойся, я не великий гуру и не владею гипнозом. Просто в прошлом году мои опекуны внесли в фонд школы хорошенькую сумму. Каждый кабинет этого заведения отремонтирован на их деньги.

И все. Такое вот прозаичное объяснение самой неразрешимой для меня загадки. Даже как-то досадно.

Стоит ли говорить, что слушать урок с Томасом под боком совершенно невозможно. Невозможно и бессмысленно. От обычных школьных сплетен мы каким-то непостижимым образом перешли на философские рассуждения, что привело Томаса в восторг, а учительницу истории – в нетерпеливое ворчание. Томасу было все равно ровно до того момента, как учительница наехала на меня вместо него, и ему, естественно, пришлось замолчать, иначе либо я, либо учительница в конечном счете прибили бы его на месте.

Аргументируя побег с последнего урока тем, что учительница испортила ему настроение, хотя конкретно ему она не сказала ни единого слова, он все-таки смог уговорить меня. На этот раз мы решили пойти на мост. Я был там, но лишь однажды. Не самые лучшие воспоминания, если учесть, что мы со Стивом больше не друзья.

Погода была отличная, воздух влажным, так что я дышал полной грудью и чувствовал непривычное спокойствие. Честно, я не знаю, как при этом мы с Томасом уже через несколько минут ходили по мокрым перилам в хорошо скользящих кедах.

— Скажи мне, Томми, что будет, если мы упадем?

— Если? Ты еще сомневаешься? Рад, что ты спросил! Искупаемся, очевидно.

— Ты рыбкам улыбаешься, да? – с легким сарказмом спросил я.

— Ага. А они улыбаются в ответ. Смотри, — он показал пальцем в воду.

Как только я повернул голову в сторону воды, Томас сбросил меня туда и громко загоготал.

— Ну вот, теперь ты рыбка и я могу улыбаться тебе с чистой совестью.

Я плевался и ругался так цветисто, что Томасу ничего не оставалось, кроме как прыгнуть следом за мной. Он плавал на спине, а я размышлял, стоит ли мне обижаться. Но я просто не мог дуться на него, его наглость была до того простодушной, что вызывала у меня только смех.

— Давай вылезать, а то нас реально рыбы съедят, — как можно серьезнее сказал я.

— Как скажешь, — отозвался Томми и поплыл к берегу. Я последовал за ним.

Как бы не пытались мы отжать нашу одежду, но домой я явился, по выражению отца, «как мокрая курица», и был немедленно отправлен в ванну без лишних расспросов. И хорошо, ведь я понятия не имел, что сказать им.

Глава 6. «Ты можешь убежать со мной в любое время, когда захочешь».

Я немного не угадал, родители все же разозлились. Только не сказали мне об этом. Я ничего не понимал, пока они не объявили, что я под домашним арестом. Томаса эта мысль ужаснула даже больше, чем меня. Его молчание в трубке было так выразительно, что мне захотелось выбраться из дома просто ради него. Хотя бы ради него. Раньше домашний арест был для меня обычной жизнью, я редко выходил куда-либо, но теперь я почти проникся ужасом Томаса. Как оказалось, я должен был учиться дома целую неделю с хвостиком, и первый раз в жизни мысль не посещать школу меня не обрадовала.

Первый день Томас болтал со мною по телефону два часа, пересказывая все новости школы и все события, произошедшие с ним за это время. Его хватило только на один день, так что на следующий он написал: «Я заеду за тобой в половине пятого». К сообщению прилагался совершенно безумный план побега, но я почему-то решил его осуществить. К своему собственному удивлению.

Ровно в 16:45 я включил рок музыку настолько громко, насколько вообще позволяли мои уши. Нужно было, чтобы музыку слышала не вся улица, но точно бы слышали родители на втором этаже. Рок должен был заглушить мой побег через окно, комната моя была на первом этаже.

Трудностей не возникло, если не считать того, что моим родителям пришлось видеть, как я в чужой машине уезжаю к черту на рога. Я подумал, что обязательно им позвоню, но не был уверен, что мне захочется.

Некоторое время мы ехали молча. Вечерняя прохлада наползала все быстрее, закатное солнце светило в окно, ослепляя глаза. Томас на водительском месте был в черных очках и с улыбкой от уха до уха. В его ушах торчали наушники.

— Куда мы едем, Томми?

Томас вынул один наушник, посмотрел на меня, как будто только заметил, улыбнулся, и вынул оба.

— Знаешь, я хочу придумать цель. На самом деле мы не будем особенно стараться достичь ее, но так будет веселее. Чего бы ты хотел от этой поездки, Эдвин?

Я неожиданно подумал, что мне нравится, как звучит мое имя, когда он произносит его. Очень странная мысль.

— Я хочу ехать туда, куда хочешь ты.

Томас улыбнулся.

— Полностью взаимно!

И тут меня посетила мысль, которую я тут же решил высказать.

— Я одно знаю. Мы ничего не ищем. И проводим эту поездку для себя. Не для кого-нибудь из прошлого, а для нас настоящих.

Томас кивнул.

— Через несколько часов мы выедем за пределы города. Скоро за окном будет не в пример красивее: поля, деревья, редкие маленькие домики, освещенные солнцем. Я разбужу тебя, чтобы ты увидел.

Я как можно удобнее расположился на переднем сидении и попытался заснуть.

Глава 7. «Никогда не позволяй им забрать твой внутренний свет».

Сейчас раннее утро. Если точнее, пять часов утра. Переночевали мы в машине. Еда и вода почти закончились. Томас уверен, что всего этого хватит еще на один день, но, зная, с какой скоростью он уничтожает пищу, я настоял, чтобы мы зашли в ближайший магазин. Выразительно поглядев в окно на раскинувшееся широкое поле, Томас спросил меня:

— Ты видишь хоть один магазин, Эдвин?

Я фыркнул. Он легкомысленный, а я упрямый, но это нам не мешает. Мы привыкли друг к другу. Очень приятная мысль.

Мы все же заехали в магазин. Купили пару футболок, воду, чипсы, пару гамбургеров. Томми захватил кофе. Мне было приятно, что мы можем купить все, что угодно. Странное чувство, особенно для меня, непривычного к такой возможности. Еды мы набрали целую гору. Томми настоял, чтобы я взял все, что только захочу, и долго уговаривать меня не пришлось. Увидев гору наших покупок, лицо кассирши немного посерело. Мне тоже было немного не по себе от количества вещей, но Томми, как всегда, улыбался в тридцать два зуба.

Мы положили в багажник все, что могло храниться дня два-три, а остальное съели тут же.

Где-то к 15 часам второго дня нашей поездки мы обнаружили населенный пункт. Томми с решительным видом вышел из машины.  Меня это немного обеспокоило.

— Я так понимаю, ты задумал что-то опасное.

— Да.

— Что- то страшное…

— Да.

— Что-то, что может плохо кончиться…

— Возможно.

Мне стало смешно. В этом был весь Томми и вся прелесть.

— Отлично. Тогда пошли.

— Подожди. Ты видишь где-нибудь достаточно высокое здание?

Я огляделся. В поле моего зрения попал полуразрушенный, явно ранее жилой дом. До меня, похоже, начало доходить, что он задумал.

— Томми, что ты задумал?

— Эдвин! Хочешь увидеть все? Весь мир! Как на ладони!

— Хочу, — без особого энтузиазма сказал я, зная, что в общении с Томми это единственный вариант ответа.

— Тогда пошли!

На крыше оказалось очень ветрено. Ветер буквально сбивал с ног. Томми не ошибся, отсюда действительно много чего видно. И дорогу, по которой мы приехали, и магазин, оставленный далеко позади. Было бы здание еще выше, и можно было бы увидеть покинутый нами город. Все, связанное с ним, показалось мне таким же далеким, как и он сам. Мир был таким маленьким, постройки внизу такими незначительными и хрупкими. И неважными. Я сказал это вслух.

— «Вселенная хочет, чтобы ее заметили».

Еще одна строчка известного произведения устами моего лучшего друга прозвучала до боли выразительно. Как и всегда. Это я тоже сказал.

— А ты помнишь другую? Ту, из той же книги?

— Нет…Слишком давно читал.

— «Боль хочет, чтобы ее чувствовали».

— Да, — сказал я тихим голосом, и без того заглушаемым ветром, — теперь я вспомнил.

Мы включили музыку. Хоть ветер и уносил ее в далекие дали, но мы все же слышали ее. Слушая, я перестал бояться высоты. Томми пока не собирался спускаться с крыши. Я же чувствовал, что наступает вечер, и холод становился все более заметным, но заговорить об этом не решался. Мне нравилось смотреть на счастливого, довольного Томми.

— Что бы сказала сейчас Марго Рот Шпингельман? – с улыбкой спросил я, вспомнив еще одного незаурядного персонажа книги, которую он наверняка читал.

— «Бумажный город…»

— «…Для бумажной девчонки».

Мне все больше и больше казалось, что тараканы в наших с Томми головах тайно синхронизировались еще при первой встрече. Я сказал ему об этом, и он засмеялся моим любимым, безумным смехом.

— Я тоже думал об этом, — ответил он, улыбаясь от уха до уха, — все это твои тараканы придумали.

Я захохотал, накрывая его плечи пледом, захваченным мною еще из дома. Томми настоял, чтобы я сел под плед рядом с ним, ведь так теплее. Мне было приятно его предложение. И забота в его голосе, когда он это сказал. Я давно не слышал ничего подобного.

Глава 8. Рано или поздно.

Кто каждый день будит меня ни свет ни заря? Кто сейчас орет мне в ухо что-то нечленораздельное? Конечно же Томми! Я уже почти привык так просыпаться, ведь отучить его будить меня таким образом просто невозможно. Не хочу менять ничего в Томми, ведь каждая его часть – лучшая часть для меня. Иногда по утрам я думаю иначе, но только по утрам. И только до завтрака.

— Томми, что же ты всегда такой бодрый в такую рань, аж противно…

— Как ты обо мне беспокоишься, солнце, так приятно. Ночью во мне просыпается второе дыхание, под утро третье, а сейчас, наверное, пошло уже четвертое, но не суть. Сегодня я всю ночь вел машину. Веки мои так же тяжелы, как и кошелек, так что умоляю, не спи хотя бы пока посплю я часок другой.

— Ладно, но зачем надо было меня будить?

— Твое место удобнее, ты всегда так сладко на нем дрыхнешь.

— Тебе просто нравится меня будить…

— Не стану спорить, — сказал он, зевая и располагаясь поудобнее на заднем сидении.

Я вздохнул и перебрался на переднее. Стоянка наша выдалась на какой-то заброшенный пустырь. Вокруг не было ничего, кроме пустоты, простиравшейся на много миль в разные стороны. Стоянка в духе Томми, нечего сказать.

Ближе к вечеру, когда Томми наконец проснулся, пошел ливень. Он бил по стеклам ритмично и гулко. Он-то и разбудил Томми. Выругавшись, он перебрался ко мне на переднее и стал смотреть, как капли методично стекают по стеклам. К тому моменту я уже успел приготовить нам на ужин доширак, и Томми с наслаждением вгрызался в него, пока я считал проезжавшие мимо нас машины. Проезжали они очень редко, поэтому я находил особое удовольствие в том, чтобы их считать. Дойдя до пятидесяти, я спросил:

-Томми, что мы будем делать дальше?

Томми обернулся ко мне, весь перемазанный соусом доширака, и я рассмеялся. Я успел сфотографировать его несколько раз, пока он ответил:

— Как-то раз я пробовал вести дневник. Не помню, сколько лет назад. Чем больше я писал о себе, тем становилось скучнее. В конце концов я перестал писать о себе и стал выдумывать события. Получилась своеобразная книга с главным героем. Он довольно скоро перестал быть мной и превратился в того, кем я хотел бы быть. Произведение я назвал «Мой дождливый год». В конце произведения главный герой приходит к выводу, что весь этот год он был абсолютно счастлив.

— Длинная, наверное, книга.

— Да нет, не особо. Я писал не каждый день. Дам как-нибудь почитать.

Мы немного помолчали, после чего Томми сказал:

— Ты спрашивал, что мы будем делать дальше. Я долгое время не был уверен, но, мне кажется, это самый оптимальный вариант. Если мы поедем по этой дороге еще немного, то уже через два дня прибудем к моей интернет подруге. Я никогда не видел ее, и мне кажется, что сейчас самое время. Ее зовут Сара. Что думаешь?

Я пожал плечами.

— Я согласен. Только пожалуйста, не вздумай влюбиться в нее и оставить меня одного.

Лицо Томми стало неожиданно серьезным.

— Конечно нет. За кого ты меня принимаешь?

Я улыбнулся.

— За Томаса, которого я знаю уж слишком хорошо.

Лицо его прояснилось, но глаза оставались серьезны.

— Я никогда не сделаю так, Эд. Я знаю, что ты пошутил, но все-таки знай.

— Хорошо.

Я кивнул и приступил к своему ужину.

Глава 9. Прекрасное далеко.

Сара оказалась симпатичной, улыбчивой девушкой, но не это бросалось в глаза при первом взгляде на нее. Гораздо труднее было отвести взгляд от шрама, пересекавшего половину ее левой щеки. Я решил, что ни за что не стану спрашивать, откуда он взялся, но надеялся, что Томми расскажет мне. Если, конечно, он знает сам.

Увидев Томми и его машину, Сара немедленно его узнала. Глаза ее округлились, став похожими на два огромных блюдца с зеленой сердцевиной.

— Скажи мне честно, Сара, ты когда-нибудь думала, что увидишь меня? – спросил Томми, заключая ее в объятия.

— Нет, — сказала Сара почти в шепотом, явно все еще пребывая в удивлении на грани шока, — Том, это правда ты?

— Сама видишь, собственной персоной. Можешь обнюхать меня, потрогать и обнять, чтобы убедиться окончательно.

Сара прижалась к нему и закрыла глаза. Лицо ее стало спокойным и счастливым. Когда оно было таким, шрам был почти не заметен.

Отстранившись наконец от Томми, она поглядела на меня.

— Кто этот симпатичный парень с тобой?

Я покраснел. Томми засмеялся.

— Это Эдвин, мой лучший друг.

— Очень приятно, я Сара.

Мы с Сарой пожали друг другу руки. Ладонь ее была мягкой, но рукопожатие – крепким. Пожалуй, крепче моего.

— Вы пройдете в дом? – она оглядела нас обоих.

Томми фыркнул.

— Нет, Сар, постели нам прямо здесь. Конечно, мы пройдем в дом! Мы тебя надолго не стесним, только пару дней. Надо отдохнуть от дороги. Я уже черт знает какой день за рулем.

— Уже неделю, — сказал я, только сейчас отметив круги у него под глазами.

— Да. Мне надо поспать.

Сара кивнула, глянув на Томми и явно тоже отметив его «бодрый» вид.

— Теперь ты больше меня похож на вампира, — попробовал пошутить я, но Томми не ответил. Кажется, он наконец-то дал волю усталости. Я взял его под руку и ввел в дом; он вдруг показался мне очень слабым и хрупким, точно маленький ребенок.

Нам на встречу выбежал огромный беспородный пес с висячими ушами по ветру. Его звали Тео. Но он был не единственным жителем дома. Кроме него и Сары в нем жил старший брат Сары, Ник, и ее младший брат, Люк. Родителей не было, и я опять же решил не спрашивать, куда они делись. На разъяснения Томми тем временем рассчитывать было нечего, он засыпал буквально на ходу и ничего не слышал с первого раза. Мысли его витали где-то далеко. Я все сильнее волновался за него.

Семья Сары мне показалась дружной. Родителей им заменяла бабушка Лин, но она не участвовала в их жизни и требовалась им только до их совершеннолетия. Несмотря на это, все любили Лин, включая Тео.

Ника я причислил к нахальным и умным типам с первого взгляда. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять всю его схожесть с Томми. Глаза его были хитрыми и редко когда смотрели в одну точку долго. У него был сильный взгляд, которого я боялся, но только сначала. Ник был первым человеком, которого я встретил в доме после Сары.

Люк показался мне тише, чем старшие брат и сестра, и до боли напомнил меня в его возрасте. На фоне своих старших он выглядел не более, чем тень. Я не сразу заметил его в комнате, где был только он, и мне немедленно стало стыдно за это. Мальчик же, казалось, ничего не заметил.

Сама Сара была чем-то между Люком и Ником, это зависело от настроения. Ее характер виртуозно вклинился между двумя крайностями ее братьев, так что за сменой ее эмоций невозможно было уследить даже человеку, близко знакомому с Томми. В этом отношении она переплюнула даже его.

К вечеру, когда Томми уже успел отоспаться как следует, мы все собрались в их гостиной. Там было уютно и тепло; эта комната сразу напомнила мне дом Стива. Отогнав эту мысль, как назойливое насекомое, я сел рядом с Томми, который положил голову мне на плечо, и стал слушать разговоры других.

Ник травил анекдоты, повергая слушавших в полнейших экстаз своей жестикуляцией и актерской игрой, Тео стаскивал со стола бутерброды, как ему казалось, незаметно для окружающих, Люк доставал Ника, безуспешно требуя от того внимания, Сара трудилась над чаем с бутербродами. Я настолько разомлел и расслабился от этой уютной атмосферы, что даже позволил себе несколько раз пошутить над Ником, что и он, и Томми восприняли с восторгом. Я почувствовал себя совсем маленькой частью этой семьи, и мне стало хорошо. В самых чудесных моих мечтах я видел себя, сидящим так же с моими родителями, братом и сестрой, видел их улыбающиеся лица и смех. Но иногда, чтобы быть счастливым в настоящем, надо в прошлом чем-то жертвовать.

До полуночи мы все успели не только наесться, но даже немного выпить, и принялись играть в карты. Ник выиграл, использовав все свои навыки жулика, и Сара громко и эмоционально обругала его, впрочем, без особой злости. После этого Сара ушла спать, немного покачиваясь и обещав вернуться, Люк отправился следом, и Ник, Томми и я остались втроем.

После того, как мы начали смотреть и досмотрели неприличную комедию по совету Ника, я понял, что окончательно и бесповоротно пьян, а Томми давно уже храпит у меня под боком. Все остальные, включая меня, заснули только в 4 утра, и то с огромным трудом, так как Ник все время плакал, крича, что концовка фильма несправедлива, и спрашивал у нас разрешения разбить кассету к чертовой матери. Мы неуклюже успокаивали его, стараясь устоять на ногах и временами заражаясь его буйством. Успокоить его удалось только проснувшейся Саре. После этого все наконец затихло.

Глава 10. Когда-нибудь пройдет.

Где-то под утро я проснулся и, решив не будить Томми попусту, подавив в себе мстительное желание разбудить его так, как он будил меня все это время, отправился на балкон в одиночестве. Я никак не ожидал увидеть там Сару, смотревшую куда-то вдаль, на темные точки фонарей. На ночь их выключали, но сейчас они зажигались один за другим. Заря занималась на горизонте. Заметив меня, она неожиданно произнесла:

— Каждый знакомый со мной человек видит этот шрам прежде, чем меня саму, но не каждому я рассказываю, откуда он взялся. Ты хочешь это узнать?

Я задумался.

— Нет, — после недолгого молчания ответил я, — это не имеет значения. Только не в поездке, смыслом которой является прощание с прошлым.

В глазах Сары блеснуло любопытство.

— Смысл вашей поездки и правда таков?

— Не совсем. Мы решили, что хотим провести ее для себя. Но мне кажется, если бы Томми был здесь, он бы согласился со мной. И тоже не стал бы спрашивать.

Сара кивнула и снова стала смотреть на медленно светлеющее небо вдали.

— Сколько я себя помню, всегда была одна проблема. Мои родители. Их нет. Я никогда не смогу забыть об этом.

Я посмотрел на нее, хотя старался не смотреть все это время. Наверное, это самое лучше место, чтобы сказать нечто подобное.

— Я тебя понимаю. Правда.

— А вот Томми…Томми сказал бы иначе. Он относится к этому по-другому. Раньше мне казалось, что ему вообще никто не нужен, кроме него самого.

Теперь я уже не мог, не желал отвернуться. Я смотрел прямо ей в глаза.

—  Не правда, Сара. Томми хотел бы, чтобы так было, но поверь, это не так. Он бы понял тебя даже лучше меня.

 Сара ничего не ответила. В глазах ее не было снисхождения, это значит, что она услышала меня. Восприняла мои слова всерьез. Мне бы хотелось, чтобы наш разговор слышал и Томми, но, когда я вернулся в комнату, то Томми все еще спал. Я выключил все будильники, задвинул шторы, натянул одеяло по шею и провалился в самый глубокий, самый сладкий сон.

Разбудил меня не Томми, не Сара, не Ник и даже не Тео. Просто проклятое солнце каким-то образом просочилось через шторы, осветив комнату желтым и теплым светом.

Первый раз за долгое время мое утро началось спокойно, как у всех нормальных людей. Ни от тряски за плечи, ни от невозможной громкости дождя, ни от громких ругательств Томми, поносившего какого-то водителя. Ни в мотеле, ни на заднем сидении, ни на переднем. Просто в кровати. Поймав эту мысль и как следует насладившись ею, я отправился в ванну, принять душ и хорошенько умыться. Зайдя в ванну, я застыл на месте, увидев Ника, с довольным видом подпевавшего музыку в наушниках. С щеткой во рту. Совершенно голого.

С досадой и рвущим глотку смехом, я захлопнул дверь и направился обратно в комнату. Зайдя в нее, я обнаружил Томми на полу. Высматривающего что-то очень важное на потолке. Явно ждущего оттуда чрезвычайно важных новостей. Я обошел его и раздвинул шторы.

— Я не стану спрашивать, что ты делаешь на полу в трусах. Слава богу, что в трусах, честное слово.

Томми поглядел на меня странно и туманно. Я плюхнулся рядом.

— О чем ты думаешь?

Хитрая лисиная мордашка друга повернулась ко мне.

— Я думаю, как быстро разбудить весь дом и устроить что-то веселое и шумное.

Я засмеялся.

— А они не убьют нас прежде, чем мы придумаем, что?

— Как раз это я и собираюсь узнать.

Томми вскочил на ноги и извлек из рюкзака громкоговоритель. Я подумал, что, когда он пустит эту штуку в действие, надо оказаться от него как можно дальше. К несчастью, я не успел.

Меньше, чем через пять минут, все обитатели дома были разбужены и собраны на срочный совет, обсуждавший, что полагается делать с такими жильцами, как Томми. «Понять и простить» в их планы не входило. Люк опоздал на сборище, так что Ник полюбопытствовал у того, как Люку изволило спаться.

— Отлично, — прокаркал тот, оглядев всех едва ли не с презрением, — до 3:40.

Это вызвало у Ника такую бурю восторга и шуток, что собрание тут же прикрыли и все потекло своим чередом. Шел непонятный по счету, но точно один из лучших дней моей жизни.

Где-то после обеда Саре пришла в голову идея поиграть в Правду или действие. Раньше я бы отказался играть, но то, что я делал раньше, казалось мне очень давним прошлым. Настолько давним, что будто бы было и не со мной.

— Томас, — протянул Ник, улыбаясь, — правда или действие?

— Правда, — ухмыльнулся Томми, подмигнув мне.

— Окей, как скажешь. Ты девственник?

— Да, — громко ответил Томми, все еще глядя на меня. Я подумал, что он либо пьян, либо просто очень доволен жизнью. С Томми никогда не разберешь.

Ник улыбался улыбкой чеширского кота.

— Твоя очередь, — сказал он медовым голосом Томми.

Томми отвернулся от меня, не прекращая улыбаться и сказал:

— Люк, правда или действие?

— Действие, — не задумываясь ответил паренек.

— Какой смелый мальчик, — протянул Ник, жмурясь от удовольствия. Люк, казалось, не слышал его.

— Хорошо, — сказал Томми, — спародируй Ника.

Люк немедленно напустил на себя такую довольную, такую кошачью физиономию, что его братское сходство с Ником проступило так отчетливо, как никогда прежде. Он так же, как и брат, поправил волосы, принял ту же позу и посмотрел на Томми, так точно передавая выражения лица, глаз и губ, что Томми зааплодировал. За ним последовали остальные. Лицо Ника напоминало лицо человека, наступившего в грязь, но он промолчал, наверное, впервые в жизни.

Лицо Люка же ничего не выражало. Он повернулся ко мне и сказал:

— Правда или действие, Эдвин?

— Действие, — ответил я, прекрасно понимая, что за меня говорит вино, только сейчас ударившее в голову.

Люк ответил, опять же ни секунды не задумываясь.

— Поцелуй Сару.

Этого, конечно, никто не мог ожидать. Я обвел всех взглядом, закатил глаза, заметив Томми, подавившегося каким-то сомнительного вида пойлом, и посмотрел на девушку. Я только сейчас заметил, что она сидит рядом со мной.

Она повернулась ко мне, я отвернулся. Но потом, почему-то, снова развернулся к ней лицом. Мне было интересно, что она станет делать, эта девушка, первая девушка, назвавшая меня красивым, сделавшая это при первой нашей встрече. И тут она меня поцеловала.

В комнате стояла просто гробовая тишина. Томми и Ник, явно потеряв последние капли самообладания и рассудка, пили за наше здоровье, громко хрюкая от смеха через каждый глоток. Люк молчал.

 — Правда или действие, Сара, — сказал я, почувствовав, что сознание мое улетает куда-то далеко, и возможно уже улетело. Слова шли без всякого моего участия.

— Правда, — сказала она. Она одна была трезвой.

На следующий день, едва открыв глаза, я заметил пакующего рюкзаки Томми. Он выглядел серьезнее, чем накануне.

— Пора бы нам уехать, как думаешь?

Я поглядел на него очень внимательно.

— С чего вдруг так скоро?

Томми посмотрел на меня как-то странно. Во взгляде этом была какая-то горечь, мне непонятная, и я хотел бы никогда больше не видеть ее.

— Хочешь побыть еще немного?

— Нет, — отрезал я, — не хочу.

Следующие несколько часов я помогал ему паковать сумки и тащить с кухни еду, под пристальным взглядом Тео. Томми снова стал прежним, я больше не видел той странной боли в его глазах. И надеялся, что больше никогда не увижу.

Уехали мы, никому не сказав ни слова, что очень удивило меня, но я промолчал. Томми включил радио на полную мощность, возможно, чтобы заглушить гул собственных мыслей, и я подумал, что лучше бы он ругался. Лучше бы он кричал, но только не молчал, как сейчас.

Я выключил радио и попросил Томми остановить машину. Он сделал это без вопросов. С ним точно было что-то не так. Я взял его за руку.

— Томас, только не говори мне, что вы умудрились поссориться с Сарой, пока я спал. Или что ты все-таки влюбился в нее без памяти. Все остальное я как-нибудь переживу.

Томми сжал мою руку.

— Ни то, ни другое. Я просто вспомнил кое-что. Хочешь, расскажу?

— Конечно.

— Ладно. Когда мне было 14, я встречался с очень красивой девушкой. Сейчас я не уверен, что был в нее влюблен, но тогда мне казалось, что это так. До меня она уже успела расстаться с одним парнем и часто говорила о нем. Она не могла его забыть. Несмотря на это, наши отношения продлились довольно долго. Она ненавидела себя, свою внешность, свой характер, свои руки и ноги. Она называла себя уродливой, и я каждый божий день говорил ей, что это не так. Я знал ее еще до встречи с тем парнем, только она была другим человеком. После него она очень изменилась. Я не мог себе признаться, что это уже не тот человек, которого я знал, а совершенно чужой, посторонний. Что тот человек, который она сейчас, не любит меня, а только использует. Но я ничего не видел, ничего, кроме нее.

И вот однажды мы не виделись несколько месяцев. Я не помню причину, просто это было так. Мы переписывались каждый день, но с каждым днем она писала все меньше. Как-то я вновь спросил ее, считает ли она себя по-прежнему уродливой. Она ответила отрицательно. Я обрадовался и спросил, спросил в шутку, кому же удалось переубедить ее. Она ответила мне, что познакомилась с каким-то парнем, и он сделал это. Понимаешь? Я потратил на нее три года, а у того придурка получилось с первого раза. Эд, ты понимаешь, что я имею в виду?

Я не знал, что сказать. Его рука сжала мою так сильно, что ладонь онемела. Но это было неважно. Я набрался смелости и все же спросил:

— Это правда все, что тревожит тебя?

Томми отвернулся.

— Нет…Но другое я пока не могу тебе рассказать. Потом, хорошо?

— Хорошо, — я обнял его. Уже который раз это было единственное, что я мог для него сделать.

Глава 11. «Мы – это сумма всех людей, встреченных нами».

Когда я вновь спросил Томми, куда мы едем, он не ответил. Он молчал уже несколько часов, и все это время тишина как будто душила меня. Мне не хватало смелости включить радио, а попросить об этом Томми я не решался. Он выглядел странно. Еще более странно, чем раньше.

Внезапно он сказал:

— Как ты думаешь, мы нашли то, за чем отправились в путешествие?

Я пожал плечами.

— Я ничего не искал. Но кое-что я нашел, это правда. Себя. Хотя я никогда не знал, кто я.

— Зато я всегда знал, кто ты.

Я посмотрел на него, пытаясь поймать его взгляд.

— И кто же?

— Человек, которого я люблю.

Все. Теперь он точно сказал то, что тревожило его все это время. Я всеми усилиями заставил себя не отвернуться и наконец поймал его взгляд.

— Ты понял? – спросил он.

-Да, — ответил я.

Ночь продолжалась.

После этого разговора Томми пришел в норму. Но, как нам всем известно, норма Томми весьма относительна. Так что на утро он опять разбудил меня своим особенным способом, прокричав прямо мне в ухо:

— Эд, как ты думаешь, у нас еще остались деньги?

Я застонал и поднялся, сев в кресло. Машина опять стояла в какой-то глуши. Черт, я уже не уверен, что этот Томми лучше того, кого я видел последние дни.

— Это у тебя надо спросить, ты у нас богатенький буратино.

Томи кивал, как болванчик, улыбаясь, точно персонаж аниме.

— А как ты думаешь, хватит у нас на двоих щенят?

Я подавился кофе, пролил его на себя и пожалел, что ни капли не попало на Томми.

— Томми, ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты купишь нам щенков?

— Верно.

Я завопил от радости, сбив его с ног. Помогая мне подняться, он спросил:

— Ты правда согласен?

— Я? Конечно, я согласен, Томми! Но…до города еще очень долго. Неизвестно, когда мы доедем до ближайшего зоомагазина.

Томми довольно хмыкнул.

— Судя по карте, еще где-то полтора часа. Вруби музыку, а то мне ехать на скорости скучно.

Одарив его счастливой улыбкой, я включил радио.

Томми сдержал свое обещание. Спустя два часа мы действительно купили щенков, безнадежно беспородных и безнадежно непохожих друг на друга. Размещая их на заднем сидении, Томми трещал без умолку, а я смотрел на щенков. Один черный, как смоль, а другой белый, с рыжевато-желтыми подпалинами. Оба радостно завиляли хвостами, когда Томми угостил их консервами. Видимо на корм им все же придется раскошелиться. Я сказал об этом Томми, и он без лишних слов направился в магазин. Я глядел ему вслед. До нашего города было не более дня езды.

Глава 12. Дом.

Раньше я не писал об этом, но я люблю говорить сам с собой. Я часто так делал раньше. Томми утверждает, что весь бред из моей головы я могу рассказать ему, но я только хихикаю, аккуратно вычесывая собак. Интересно, что бы было с миром, если бы люди умели читать мысли друг друга?

Я спросил об этом Томми.

— Не знаю, — ответил он, — наверное, это был бы либо очень хороший, либо очень плохой мир. В зависимости от того, что в головах людей. А почему ты спрашиваешь?

Я посмотрел на него, закусив губу, как делаю всегда, когда погружен в свои мысли. Еще один факт обо мне.

— Как-то раз я спросил маму, что такое любовь. Когда был еще совсем мальчишкой. Я не помню, что говорила мать, но к разговору подключился брат. Он сказал, что при расставаниях людям больно, так как страдает самооценка. Я до сих пор считаю эту мысль циничной.

Я тогда сказал ему, что не понимаю, как можно сначала любить, а потом вдруг перестать. На это не ответили ни брат, ни мать.

Он еще как-то сказал мне, что любовь крепчает, когда вы вдвоем против всех. Когда двое есть друг у друга, и больше никого. Сейчас мне кажется, что он говорил про себя и сестру. Ведь они до сих пор близки, как и в детстве, как и всегда.

Томми смотрел на дорогу, но я видел напряженность в его позе. Я понял, что он слушает, но что сказать не знает так же, как и я обычно. Так что я продолжил:

— Эдвард как-то сказал мне, чтобы я никогда не смел считать себя хуже других из-за любви. Чтобы не смел ненавидеть себя. Я это разговор до сих пор помню.

— Хотел бы я познакомиться с твоим братом, Эд, хотел бы я действительно когда-нибудь сделать это.

— Будет еще возможность, — пообещал я, — он точно приедет на мой выпускной.

В тот день Томми впервые пустил меня за руль. Я не говорил вам, но во время наших ночных стоянок по пути туда, когда ему не спалось, он часто пробовал учить меня вождению. Учеником я был так себе, но Томми настоял, чтобы по этой пустынной трассе, на которую мы попали час назад, я ехал самостоятельно. Мы ползли как улитки, это правда, но Томми буквально светился гордостью, так что я не жаловался. Я слышал, как он сзади играет с собачками. Он прозвал их Мик и Сай; мы с Томми так и не смогли решить, какой щенок чей, так что они были наши общие. Стараясь держать руль ровно в трясущихся руках, я все же иногда прислушивался к разговору на заднем сидении. Говорил Томми, а щенки внимали.

— Как вы думаете, маленькие создания, если я буду повторять вам что-то много раз подряд, вы станете воспринимать это всерьез?

Я засмеялся и ответил за щенков:

— Нет, Томми. Даже я не буду. Ты просто достанешь меня окончательно.

— Вот именно. Сказанные много раз слова теряют смысл. Это как с той моей девушкой, помнишь?

Я нахмурился.

— Я не та девушка, Том. Тебе не обязательно повторять что-то миллион раз. Я услышу с первого.

Томми перебрался ко мне на переднее сидение и посмотрел на меня критическим взглядом.

— Если ты продолжишь так давить на руль, то мне придется учиться рулить силой мысли. Возможно, я еще не говорил тебе, но эта баранка чрезвычайно важна. Дай сюда, я покажу.

Мы поменялись местами, и он методичным, непривычно серьезным голосом стал объяснять мне, как он говорил, «азы вождения». Я внимательно слушал. Солнце опускалось за горизонт.